Зимой 2025 года в Creative Writing School проходил конкурс этюдов «Дары волхвов». Мы решили поговорить про подарки, которые все так ждут зимой. Иногда это коробка с бантом, лежащая под ёлкой. Иногда — прощение, поддержка, любовь. Теплый жест, неожиданная вещь, кулинарная книга или поступок, в который вложена душа.
Представляем лучшие тексты конкурса.
Вера Гусева. Тортик для Христа
Праздник Рождества Христова — один из самых любимых в нашем храме. Готовятся к нему и взрослые, и дети. В церковном дворике уже в начале декабря заливают горку. Теперь тишины не будет.
Мчатся быстрые ледянки. Сияют детские глазки. Радостные крики и смех слышны все выходные.
Ближе к концу декабря начинают на улице строить вертеп: ледяную пещеру, украшенную елочными ветками и яркими гирляндами. Внутри нее икона
Рождества Христова и деревянные ясли со свежим сеном. У входа в пещеру ставят фигурки волхвов и пастухов. Они большие, почти в человеческий рост. Рядом с пастухами — овечки. Величественные волхвы держат подносы с дарами. Это шкатулка с золотом и сосуды с ладаном и смирной.
Наши прихожане любят эту рождественскую композицию. Они кладут в ясли и на подносы волхвов мандарины, печенье, конфеты, пряники.
В воскресной школе идет праздничный рождественский урок. Мы сегодня обязательно должны повторить события Рождества Христова. Я приношу из кладовки маленький вертеп, раскладываю на столе фигурки волхвов и пастухов.
Сегодня мы не сидим за партами, мы «идем в Вифлеем», к младенцу Христу, поздравить его с днем рождения. Кто-то из детей держит в руках фигурки ангелов. Им нужно сообщить пастухам о рождении Богомладенца. Кому-то достались скромные фигурки пастушков. Самые красивые —волхвы.
«Волхвы принесли подарки — золото, как царю, ладан, как Богу, и смирну, как человеку. Смирна — это благовоние, которое использовалось для помазания умерших. Христу предстояло умереть за людей», — объясняю я детям. Раздаю волхвов и рассказываю, кто какой подарок принес Христу. Черноглазому Кирюше, новенькому мальчику в нашем классе, достается третий волхв. «Твой волхв принес смирну», — сообщаю я. А малыш с трепетом берет красивую фигурку, смотрит на изображение подарками и вдруг говорит: «Он принес тортик!»
«Смирну», — напоминаю Кирюше. И он со всеми идет к вертепу.
Дети ставят фигурки у входа в маленькую пещеру. Звучат их голоса: «Первый волхв принес золото, как царю…», «Второй — ладан, как Богу». Доходит очередь до Кирюши, малыш молчит. Я иду помогать: «Третий принес смирну, как человеку…»
Кирюша смотрит на меня и говорит: «И тортик».
«Хорошо, и тортик», — завершаю этой неканонической фразой наше «путешествие в Вифлеем». Кирилл улыбается.
После урока я прохожу мимо нашего большого вертепа на улице, смотрю на усыпанные конфетами подносы волхвов, пряники и печенье в яслях и наконец понимаю Кирюшу.
Маленькому мальчику удивительно, что другому маленькому мальчику на день рождения дарят такие странные подарки. А вдруг они ему не понравятся?
Но тортик… Тортик нравится всем.
В Евангелии нам сообщается о золоте, ладане и смирне, но в Священное Писание вошло только то, что важно нам для спасения. Вполне возможно, что волхвы привезли и восточные сладости для Богомладенца и его родителей. Может, там и было что-то похожее на тортик. Наш черноглазый Кирюша об этом догадался.
Дети все-таки больше знают о Рождестве.
Кристина Куплевацкая. Без названия
Первого января Витя проснулся позже обычного. Мог бы спать и дальше, но позвякивание венчика о края стеклянной миски обещало любимый омлет, чуть пружинящий, если надавить на него пальцем, пористый, со множеством мелких дырочек, которые легко нащупать языком, когда жуешь. С этим омлетом одна беда — опоздать. Остывая, он сдувается до мерзкой белковой оладьи, будто сырого кальмара во рту вертишь.
Опаздывать Витька не хотел. Рывком он сбросил с себя тяжелое одеяло, сел, коснулся стопами линолеума. Ледяной. О том, что мама открыла в одной из комнат окно, он догадался раньше: звон венчика дополнял тяжелый густой скрежет желоба снегоуборочной машины о корку льда на дороге.
А еще заметно тянуло сигаретным дымом. Дома у Вити никто не курил, а вот сосед снизу любил утром высунуться из окна кухни, пощупать носом погоду и выкурить сигарету. Если на улице было безветренно и морозно, дым поднимался к окнам квартиры выше. Здесь его никто не чувствовал, кроме Витьки и британки Гермионы, которая начинала чихать и фыркать и уходила под кровать. Вот и сейчас кошка пряталась там и легонько цапнула мальчика за пятку, для порядка.
Витька решил не отвечать на вызов, он хотел до завтрака пробраться к елке и развернуть свой подарок. Дело нехитрое — всего один коридор. Лишь бы ничего не задеть и не наступить ни на одну из пищащих Миониных игрушек. Иначе сразу прибежит бабушка, станет хватать Витю за руку, тащить умываться и вообще строить день так, как «ей виднее».
Коридор удалось преодолеть без приключений, в гостиной мальчик остановился и глубоко вдохнул. Вкусно пахло елью. Живой. Витя не любил, когда елкой называли любое новогоднее дерево, ведь ель и сосна сильно отличаются. Сосна больнее колется и меньше пахнет, даже если каждый день брызгать на нее из бабушкиного пульверизатора для цветов. А если бы был конкурс новогодних деревьев и Витю назначили бы главным в жюри, победила бы пихта. Самая пушистая, мягкая и ароматная, с длинными чешуйчатыми шишками, которые растут вверх.
Такие шишки, только холодные и гладкие, стеклянные, бабушка каждый год достает из отдельной коробки, где хранятся старые елочные игрушки. Еще там есть несколько круглых шаров разного размера, нелепая кукурузина, колючие сосульки, дирижабль с буквами СССР на округлом боку и космонавт. Кажется, это его Витька задел лбом, пока устраивался под елью, поближе к подаркам. Точнее к одному подарку, Витькиному. Взрослые свои разобрали вчера, а он изо всех сил старался дождаться праздничной полночи, но все-таки заснул.
Подарок был обернут в плотную, чуть шершавую бумагу и обвязан скользкой тонкой лентой. Все это Витя быстро размотал и освободил книгу. Увесистая, толстенькая — это хороший знак. Мальчик наклонился чуть ближе, почти ткнулся носом в обрез… Краской совсем не пахло — отлично. Витя открыл первую страницу, пару раз погладил ее ладонью, а потом чуть увереннее начал водить пальцами. Крошечные точки чуть покалывали подушечки, и Витя был этому очень рад. Он громко прочел: «Хроники Нарнии». Наконец-то! Наконец-то он сможет сам читать любимую книгу, свою первую книгу на Брайле.
Светлана Мамонтова. Я ненавижу розового слона
Он был плюшевой игрушкой, но не был ни мягким, ни милым. Огромный, нелепый, слишком яркий. В дурацких зеленых штанах, пришитых к нему, будто это еще одна несуразная часть его уродливого тела. Слишком твердый для мягкой игрушки. Мохнатая тумбочка.
Я знала, что мне следует его любить. Я любила все свои игрушки, спала с ними в обнимку по очереди, остальных раскладывая вокруг, чтобы не обидеть. Но слон!
Его подарили мне в день похорон дедушки. В мой десятый день рождения.
По пути на кладбище мы заехали в сельский хозяйственный магазин. Родители отправились внутрь, мы с сестрой остались в машине. Папа вышел из магазина первым, глаза красные, на лице гримаса отчаяния. У мамы, тоже заплаканной и бесконечно серьезной, в руках он. Слона покупали как утешение, как жест, что все помнят, просто сейчас не время праздновать. Я видела в нем упрек. Напоминание о том, что дедушки больше нет. Мне казалось, я любила деда недостаточно. Я все не могла перестать думать о том, что мой день рождения навсегда останется днем его похорон. Я злилась на дедушку и знала, что так нельзя. Он умер. Поэтому я злилась на слона.
Прошло почти 20 лет. Я почти не помню деда. Еще возникает в голове его образ: невысокий, худой, усатый, в плотной клетчатой рубашке и больших ботинках, смешная походка на чуть согнутых в коленях ногах. Его силуэт всегда вдалеке, без подробных черт и мимики. Но я помню его добрым, спокойным, с улыбкой.
Сильнее всего в память врезались руки. Кожа сухая, в морщинках, трещинах и мозолях, но сами руки сильные, крепкие, будто вовсе не принадлежат старику. Я обескураженно смотрела на них, когда дед по одному выдергивал из ладони пчелиные жала:
— Раз… Нет, совсем не злюсь. И совсем не больно. Два-а-а… Ты только подумай! Пятеро детей, внуков — тьма, а они столько приносят, что на всех хватает! Три… И это ж надо так любить труд! Нам бы поучиться. Поди-ка поработай с рассвета до заката, а потом отдай все. А ты говоришь «злишься», хех. Четы-ыре… И у каждой, смотри-ка, свое дело. Одна ищет, другая собирает, третья растит детей. Смышленые они. Пя-а, ой, оборвалась, ну-ка, пя-ать. И ведь сколько красоты видят, да как подробно, нам за всю жизнь столько не увидеть. Никакими красками не напишешь то, что у них каждый день перед глазами. О, шесть! Разве ж мы их хоть чем-то лучше? Живем вон как долго, а что сделали? Чему других научили? Не-ет, нам до них далеко. Ни уважения, ни доверия, ни дисциплины такой ни в одном народе не сыскать. Семь… Посмотри-ка, есть еще где? А как дом свой защищают, семью! Не задумываясь жизнь отдают. Не злюсь я, внучка, и не обижаюсь, я их благодарю. Это мне у них прощения просить надо!
Дедушка с улыбкой достал последнее жало, добродушно усмехнулся и пошел в летнюю кухню, придерживая висящий на плече рамконос, заполненный сотами. За ним еще несколько минут тянулся сладкий аромат меда и прополиса.
Больше почти ничего не вспомнить. Это, и сразу слон.
Он на много лет стал самым ярким пятном в моей спальне, отовсюду громко и розово заявляя о моем моральном несовершенстве. Он стал символом навсегда ушедшего детства и праздника. Слон был оттого таким твердым, что в него были слишком туго набиты смерть деда, слезы отца, несправедливость Бога и моя уязвимость.