Война — всего лишь трусливое бегство от проблем мирного времени.
Томас Манн
Полковнику Турову было непривычно, что на него может напасть женщина, да еще и учительница, а потому он не знал, как увернуться.
— Вы не представляете себе, что ваша Маша выдумала!
— Что?
— Воткнула себе в отлеты воротничка две иголки! Мол, это помогает держать голову прямо и не сутулиться во время выступления! Представляете?!
— Н-да-а, дела-а-а… — Туров опустил глаза и смял в руке перчатки.
— Вы уж, пожалуйста, прибирайте иголки дома! И проведите воспитательную беседу! До чего только не додумаются! Шестой год мне третьеклашек дают, и каждый раз что-то новенькое. — Учительница выволокла Машу за руку вперед себя. Маша, нарядно одетая, с пышными бантами на белесых косичках, бесстрашно смотрела на отца. Туров поджал и без того тонкие губы в смущенной улыбке, поднял глаза на дочь и сказал, не поворачиваясь в сторону учительницы:
— Конечно, я проведу.
Маша отдала портфель отцу, побежала по коридору до дверей и встала там в ожидании и нетерпении. Отец неторопливо дошагал до нее, взял за руку, и они вместе вышли в солнечный сентябрьский день.
— Спасибо, что не выдала.
— Ты что, пап! Я же за тебя!
— Знаю. Но больше мы так делать не будем, ладно? Даже не могу вспомнить, откуда ты это могла выудить.
— Я видела, как ты в прошлом году показывал это ребятам перед построением! Они тогда так стройно стояли!
— Маша, так это — курсантам перед построением, а маленьким девочкам надо с книжкой на голове ходить!
— Есть с книжкой на голове ходить! — Маша заулыбалась. — Мама дома?
— Нет еще.
— Значит, обед сами приготовим?
— Получается, что так.
Маша, в отличие от своей бабушки, обожала, как папа чистит картошку: в его большущих руках она всегда становится круглой, какой бы формы ни была вначале. И Маша готова была есть простую вареную картошку целыми днями, просто за то, что она такая идеальная. Но сегодня что-то пошло не так: то ли часть картофельных очисток попала в слив, то ли просто пришел час этой хлипкой, явно не по уставу сделанной конструкции, но отвод вылетел из сифона и залил сначала шкаф под раковиной, а потом и весь пол. Маша стояла на табуретке и смотрела, как папа толчется с тряпкой по кухне, звонит на бывшую работу, требует «интендантскую», потом — любого техника, потом выговаривает беззвучно, про себя, всякие слова, краснеет всей своей квадратной шеей и бежит к соседу за инструментами. Отца совсем недавно отправили на пенсию, и собственные заиметь дома он не успел.
Пока меняли трубу, пока туда-сюда, бегали к соседям снизу узнать, не досталось ли им, картошка, конечно, сгорела. Хорошо, что теперь они жили в большом городе, а не в военном гарнизончике, и найти еду было легко: прямо через дорогу располагался итальянский ресторан. Туров давно хотел сводить туда семью, да все не получалось: юридическая карьера жены расцвела на новом месте. И теперь это ее было не дождаться с работы, теперь ее вызывали в выходные и праздники, теперь ее рисовала дочь на уроках ИЗО, чтобы не забыть.
— Мань, хочешь макарошки с сыром?
— Хочу!
И они прошли на летнюю веранду, сели за деревянный столик, взяли меню и стали читать. Официант подошел принять заказ.
— Скажите, пожалуйста, у вас есть макароны с сыром?
— Могу предложить вам один из наших специалитетов: паппарделле кон-и-бизи.
— Что?
— Макароны с сыром.
— Ладно, давайте две порции. И пива ноль пять, пожалуйста, и барышне…
— Лимонад!
— … лимонад.
Официант вдумчиво сложил все страницы меню в стопку и удалился, а Маша хитро прищурилась и спросила:
— Пап, а знаешь, кто ты?
— Кто?
— Паппарделле!
Туров сначала сдвинул брови, насупился и приготовился было к отпору, а потом прыснул. Да, выходит, что так. Кем он только ни был за последние двадцать лет: ушастым, чересчур серьезным лейтенантом; потом, в Чечне, оглушенным и онемевшим капитаном; вернулся оттуда уже усталым и придавленным майором. Потом подполковником на Сахалине — большая шишка, все начальство далеко, на земле, ему не указ; потом — полковником, наставником, преподавателем и чуть ли не батей родным своим курсантам в училище. И вот — вершина карьеры! — сделался паппарделлем.
— Никому больше не говори.
— Хорошо. А можно я буду тебе иногда говорить на ушко?
— Ну, если только мне и только на ушко…
Принесли макарошки с сыром — хрусткие, не расквашенные. Туров слышал, что «настоящие» макароны не надо промывать водой, а значит, можно не обжаривать потом на сковороде для разогрева — не то что армейские рожки, которые иначе и не приготовишь. Маша сосредоточенно наматывала длинные ленточки на вилку, брызгая соусом и подныривая ртом под свисающие края.
— А давай и маме возьмем, с собой!
Они заказали и маме, и долго сидели и болтали о важном-неважном: про новую — хочется верить, теперь постоянную! — школу, про новый — хорошо бы надолго! — дом, про то, что в осенние каникулы можно — наконец-то! — никуда не ехать, и много чего еще.
Домой успели до темноты, а мама опять задержалась. Накормили ее макарошками, Маша рассказала, как они с папой сомкнули ряды и объединенными усилиями тряпочных войск с применением разводного ключа спасали мирную кухню от затопления. А Туров пожаловался жене, что, стоило раньше только позвонить, как дежурный инженер или просто пара смышленых курсантов мчались к нему домой устранять, чинить, спасать, а теперь у них совсем другие учебные планы, а его, старика, забыли и не уважают. Мама устало повернулась к мужу и сказала:
— Федя, милый, не хочу тебя расстраивать, но в этой жизни у тебя больше нет курсантов. Зато в этой жизни есть сантехники!