(

(Не)удавшийся волонтер

Время на прочтение: 8 мин.

I.

Время от времени меня посещало желание непреодолимой силы — мне хотелось творить добро, ну или проще говоря — тратить жизненную энергию не только на себя, но и на помощь другим. Поскольку семьи и детей у меня не было, к тридцати годам я была уже доктором наук и проректором по анализу данных. Но одна мысль все чаще волновала меня — не упускаю ли я какие-то значимые смыслы. Желание «причинять добро» в такие моменты словно вирус проникало в меня и расходилось в теле особо острой формой болезни. Я консультировала очнувшихся перед сессией «прогулявшихся» студентов, возила подарки в детские дома, расклеивала объявления при виде потерявшегося котика и выбивала гранты под строительство детских площадок. И вот однажды мне позвонили.

Кабинет наполнялся нервной настойчивой вибрацией. И я никак не могла найти телефон в разбросанных социологических отчетах:

— Екатерина Владимировна, рады сообщить, что благотворительный фонд выбрал вас для участия в проекте. Вы можете стать волонтером Астраханского биосферного заповедника.

«Бойся своих желаний», — усмехнулась я, оторвавшись от бумаг.

Человек на том конце провода продолжал:

— Работа волонтера включает маршрутный учет птиц в дельте реки Волги, спасение рыбной молоди из отшнурованных водоемов, разработку экологических маршрутов и наблюдение за лотосами.

Я понятия не имела, что всё это значит, но первую часть сообщения прослушала внимательно. Читая о citizen science, когда добровольцы без специального образования участвуют в исследованиях, я вдохновлялась возможностью изучения биоразнообразия, не будучи биологом или орнитологом. Информация о физическом труде — уборке, покраске, хозяйственных работах, расчистке пеших и водных маршрутов — меня не очень заинтересовала. Мысль о том, что я была выбрана благотворительным фондом для подсобных работ, не приходила мне в голову.

— Если возражений нет, то по приезде нужно сделать сообщение, что смотивировало вас к добровольчеству на особо охраняемой природной территории, — заключил голос и повесил трубку.

Эта просьба застала меня врасплох. В голове никак не соотносились философские размышления о глубинных аспектах жизни с теми представлениями, которые были у меня о волонтерах. Я всегда побаивалась этих вещавших лозунгами шумных молодых людей, неожиданно возникающих у дверей моего кабинета с призывами спасти всех и каждого. Друг от друга группы отличалась только цветом брендированных футболок. После одного из таких визитов я даже решила научно обосновать свои сомнения, проведя среди них социологический опрос. Оказалось, что реальное желание помогать двигало лишь половиной из них, для большинства же добровольчество было не более чем общением, самореализацией и участием в интересных мероприятиях.

Я посмотрела на часы — без четверти десять. Опять придётся объясняться с охраной — по приказу ректора сотрудники должны покидать здания университета до половины десятого. Закончить отчет к утру не представлялось возможным, ибо необходимые данные размещались только на служебных компьютерах. Я было начала ругать себя за несобранность, но быстро прекратила. Антропологический эксперимент с внедрением в чужеродную среду волонтеров казался сейчас более реальным, чем завтрашний доклад в Правительстве области. Я набрала номер Иринки и, делая вид, что занята разговором по телефону, прошмыгнула мимо ощетинившегося охранника.

Подруга, находящаяся в вечном поиске, мать двоих детей в разводе, с ипотекой на пятнадцать лет, выслушав мою очередную жизнеутверждающую идею по спасению биосферы заповедника, ответила:

— Мне бы твои проблемы, Катя. Вот как ты умудряешься сначала вляпаться в ситуацию, а потом искать пути, как блестяще из неё выйти? Я бы на твоем месте радовалась жизни и отдыхала, попивая винцо.

II.

Раскалившийся от июльского зноя автобус после часа однообразной дорожной тряски въехал на переправу. Пышущее мазутом проржавевшее суденышко, кряхтя и хрюкая, неспешно перетягивало груженую платформу на противоположную сторону. Но ни ветхий паром, ни стремительно исчезающие палочки связи на смартфоне, ни даже избыточно заряженные добротой и энтузиазмом лица волонтеров не могли поколебать моей решимости. Всю дорогу я представляла возможности, которые открывает мне встреча с заповедником.

Мысли о предоставленном шансе творить бесконечное добро выветрились уже к полудню, когда из автобуса нас высадили на главную транспортную артерию кордона. Выложенная брусчаткой дорожка пролегала вдоль реки метров на восемьсот и на ознакомительную экскурсию в оба конца ушло не более двадцати минут. Следующие две недели мне предстояло провести в месте, где все было малюсеньким. Крохотные жилые помещения и лаборатории; крохотная с тремя двухярусными кроватями комната, в которую нас поселили, и которая одновременно могла вместить всех постояльцев только в лежачем положении; крохотная душевая кабина — одна на одиннадцать человек.

На утренней планерке Николай Всеволодович, в ведение которого мы поступили, зачитывал список правил, регламентирующих поведение на кордоне:

— Запрещается пить, курить, громко разговаривать, выходить за территорию, носить чрезмерно откровенную одежу, покидать домики после одиннадцати, самостоятельно посещать лаборатории и купаться. И запомните, ходить можно только по дорожке! На траву наступаем в крайнем случае!

— И зачем понадобились волонтеры такого уровня, если ими руководит завхоз? — намеренно громким шепотом спросила я у кемп-лидера (очередная странная волонтерская должность).

Стройная и приветливая девушка Ася попыталась сгладить моё недоумение:

— У нас будет много руководителей. Не волнуйся. Скучать не придется, — пошутила она, но, поймав на себе взгляд завхоза, немедленно замолчала.

Николай Всеволодович тем временем перешёл к распределению работ на день. Задач для такой крохотной территории оказалось не так уж и мало. Для начала необходимо было подготовить металлические поручни расположенных вдоль берега причалов для покраски.

— На складе получаем наждачную бумагу и абразивную щетку. Удаляем остатки старой краски и ржавчину с поверхности. А затем шлифуем, обезжириваем и обрабатываем антикоррозийным составом, — слова Николая Всеволодовича звучали как приговор. Мне вспомнилось, как мама перед поступлением в университет пугала, что если я провалю экзамены, то буду работать маляром, и как, на всякий случай, я прошла по конкурсу на семь специальностей. Выгоревшая рубаха завхоза с остатками свежескошенной травы на плечах напоминала мне о временах моей лакокрасочной фобии и проясняла причину однообразного прерывистого свиста, разбудившего меня утром. Это была литовка, которой Николай Всеволодович орудовал на рассвете у прибрежных деревьев, расчищая волонтерам подступ к причалам.

— Николай Вселодович … ммм … Вселоводович … тьфу … извините, — я попыталась выговорить его отчество про себя, но попытка снова не увенчалась успехом. — Товарищ завхоз! А когда мы приступим к выполнению работ, соответствующих нашей квалификации?

— Когда я решу! Но судя по вопросу, у нас с вами дли-и-инный путь.

— Дорогие друзья, поздравляю нас с началом волонтерской смены! — переводя тему, просияла Ася. — В подарок от фонда — рубашки. Разбираем и строимся для фотографии. Срочно нужен пост в соцсети. А то другие волонтерские лагеря уже залили свои фотки, а мы отстаем.

Натянув колючий брендированный мерч, который оказался на несколько размеров больше, и приняв пару жизнеутверждающих поз перед фотокамерой, я поспешила на склад.

III.

После шести часов очищения ржавчины, не став сегодня ни гражданским биологом, ни орнитологом, в своем распределении я удостоилась звания миолога — изучающий мышцы и сухожилья ученый зародился во мне, когда каждый мускул правой руки набух настолько, что различались даже микроскопические оттенки боли. Мышцы ладони кололо при сжатии, сгибатели пальцев пульсировали, запястья жгло при поворотах, а тяжесть в бицепсе сменялась его растяжением. Плечи больше не реагировали на подъем, а затекшая поясница — на выпрямление. В прилипшей к телу рубахе, клеточки на которой стали неразличимыми из-за ошметков ржавчины, я вошла в гостевой домик. Очередь из замызганных посеревших волонтеров, светлыми у которых оставались только глаза, похоронила мои мечты о душе.

К вечеру, когда я наконец помылась, я готова была либо сбежать, несмотря на запрет покидать территорию после захода солнца из-за окружающих кордон шакалов, либо проковырять дырочку для медали на своей груди за трудовые подвиги, но никак не встретить следующее утро на планерке в кабинете завхоза.

На обработку и покраску причалов ушла целая неделя. Вдохновленный внезапно свалившейся бесплатной рабочей силой Николай Всеволодович не унимался. Выкошенная трава сушилась и складировалось на сеновалах, свежепобеленные фасады домиков пахли мелом, подстриженные живые изгороди ежедневно подравнивались, а в деревянных плетнях жерди заменялись на свежеструганные. Николай Всеволодович даже заложил начало монументальному строительству новой беседки, котлован для которой был выкопан и утрамбован руками добровольцев.

Завхоз был трудолюбив и абсолютно не терпим к рационализаторским предложениям.

— Нашей работой мы освобождаем высококвалифицированных сотрудников заповедника от решения бытовых вопросов. Им нужно время для научных открытий, — любил приговаривать он на приемке работ.

— Может быть, мы лучше поможем им с научными открытиями? — бурчала я.

— Ты сначала остатки побелки научись устранять. С научными открытиями они уж как-нибудь без тебя разберутся.

— А не легче закрыть отмостки домов при побелке клеенкой, чтобы они оставалась чистыми? — настаивала я.

— А руки тебе на что? Тряпочкой и отмоешь. Где мне столько клеенки взять? — парировал завхоз.

— Может, проведем опрос мнений работников на эту тему?

— Мнение по этому вопросу закреплено моим рождением на кордоне и тридцатилетним стажем работы в должности. Советую не тратить время на глупости и направить свое усердие в правильное русло.

Непоколебимость решения переносить все тяготы и лишения волонтерской жизни проверялась на стойкость не только Николаем Всеволодовичем. Соплеменники-волонтеры неизменно собирались на вечерний огонек, требуя участия всей братии; ходили толпой по территории, ждали опаздывающих у дверей, голосили вожатские песни, набившись после отбоя в нашу комнату, а перед подъемом выходили на воздух для коллективного занятия йогой. Приехав слушать звуки природы, я слышала только человеческий гогот, веселые крики или протяжное «ом-м-м». Хотя справедливости ради нужно признать, что мои крики тоже частенько сотрясали воздух, когда единственно возможный путь для передвижения по кордону — дорожку (на остальные пути действовал запрет завхоза) преграждали выбирающиеся на солнышко змейки. Внезапность их появления всегда заставляла меня издать звук, на который тут же реагировал появлявшийся из ниоткуда Николай Всеволодович:

— Ты не можешь бояться молча? Кричать запрещено! Опять правила тебе зачитывать?!

В один из вечеров новые представители класса млекопитающих заставили меня съежиться. На кордоне внезапно увеличилась популяция ежей. Я не знала, чем объяснить подобную аномалию, пока не увидела промышленный уличный фонарь, который возвышался над землей метра на два, подсвечивая белую простыню. Фигура в камуфляжном костюме подолгу стояла перед полотнищем и измеряла на нём что-то линейкой. Спустя несколько проваленных мной самостоятельных попыток постижения тайны, мне объяснили, что впечатлила меня работа энтомолога. Под светом фонаря на полотно садились стаи насекомых. А ежики каждый вечер устраивали около неё своё обильное пиршество.

IV.

Я проводила очередной однообразный добровольческий день, сидя на корточках и счищая прильнувшую к лавкам беседки паутину. Вчера я вроде справилась с вытягивающимся по ветру наваждением этих мест, но ветхое кружево неведомым образом появилось снова. Рабочий хлопковый халат цвета василька с кислотными латексными перчатками поверх рукавов и такого же цвета бандана отпугивали собирающихся у беседки для экскурсии людей. Между тем я обрадовалась новым лицам и дружелюбно поздоровалась с девушкой. От неожиданности она отшатнулась и презрительно смерила меня взглядом.

— Здравствуйте, — требуя ответного пожелания здравия, настойчивее произнесла я.

Девушка фыркнула и прошипела что-то вроде «занимайтесь своим делом и не лезьте ко мне».

— Не судите о книге по обложке, — выпрямившись и прищурившись глядя ей прямо в глаза, сказала я.

— Что, простите? Какой книге? Какой обложке? Ты хоть читать-то умеешь? Хотя что я спрашиваю, если бы умела, не махала бы тряпкой на этом богом забытом кусочке планеты, — начала грубить посетительница заповедника.

Я вскочила на очищенную от паутины скамейку, предварительно убедившись, что мои кроссовки не оставят грязи на сидении (оттирать-то мне), и начала удивлять собравшихся своей начитанностью и образованностью. Это была моя стихия, уверенность переполняла меня. Сначала я рассказала о специфике физических и интеллектуальных специальностей, затронула роль нейросетей в выдавливании целого ряда профессий с рынка труда. И даже ответила на вопросы слушателей, куда отдать обучаться подрастающих в их семьях детей. Голос гида с просьбой размещаться на катерах растворился в одобряющих возгласах и вопросах «из зала».

На моем объяснении психологических особенностей неудовлетворенных жизнью людей, защитной реакцией которых является хамство, в дело вмешался Николай Всеволодович. Он принудил публику надеть спасательные жилеты, водрузиться на плавсредства и отчалить. Обессилившая и притихшая, я одиноко стояла на пирсе словно изобличённый зачинщик конфликта, заслуживающий самого сурового наказания. Им стало изгнание. Меня выслали за территорию кордона — на десятиметровую пожарную вышку. Её предписывалось отмыть от помета птиц, по количеству которого я наконец смогла получить представление о разнообразии их видов в дельте реки Волги.

Следующие часы наполнились репетицией ответов обидчице, но как с неба свалившееся открытие остановило меня. Мне понадобилось забраться так далеко и так высоко, чтобы найти простой ответ. К моменту, когда я уже могла различать сорт черники, которым завтракал залетевший на вышку тетерев, пришло осознание происходивших во мне перемен.

Я поняла, что жизненные успехи сыграли со мной злую шутку, подтолкнув к признанию собственной исключительности и неповторимости. Истинная причина моего добровольчества заключалась, оказывается, вовсе не в желании бескорыстной помощи, а в очередном подтверждении моей уникальности. Догнать и причинить добро, показать всем и каждому, как нужно, а после получить порцию восхищения — вот, что мотивировало меня стать волонтером (наконец я нашла ответ на поставленный сотрудником фонда вопрос).

Мне захотелось совершить что-то совершенно безумное. Я схватила наполненное ведро, которое добрые полчаса затаскивала наверх, и с размаху выплеснула свежую речную воду с верхотуры. Капли взвились в воздухе, рассыпав при приземлении целый каскад алмазных брызг.

— Эге-гей, — закричала я в ответ отозвавшемуся дружелюбному эху. — Сво-бо-да! Я здесь! Я лечу! Не доказывая! Никому и ничего!

Я подняла глаза в надежде запечатлеть красоту окружающих меня окрестностей. Но увидела картину, за которую всегда буду благодарить своё заточение. Потерявшие меня волонтеры с тряпками и швабрами приближались со стороны кордонного поселка. Все вместе, как всегда, хохоча и скандируя жизнеутверждающие речёвки, они шли на выручку заточенного в башне бунтаря, не ожидая ни похвалы, ни одобрения, а просто потому, что им так хотелось.

V.

На следующее утро Николай Всеволодович устроил нам невероятный подарок — поездку на Авандельту. Со школьных уроков географии все мы знали, что Волга впадает в Каспийское море. В атласе это выглядело довольно скучно. Но когда из блуждающих между ивовых зарослей лабиринтов притоков великой реки мы влетели на усыпанный лотосами мелководный простор, потревожив разлетающиеся по сторонам стаи птиц, я в окружении друзей-волонтеров поняла, зачем приехала в Астраханский заповедник.

А дома меня посетило новое непреодолимое желание — я захотела описать все окрылившие меня в заповеднике инсайты. И волонтеры родного города, набившиеся в мой кабинет на первое заседание писательского клуба, слушая мой рассказ, как и всегда, дружно гоготали.

Метки