М

Мятный «Halls»

Время на прочтение: 9 мин.

Саша очень хорошо знал эту дорогу: толкнуть тяжелую дверь подъезда, выйти на промозглую улицу, повернуть налево, пройти мимо истощенных ноябрьских деревьев, нырнуть в арку, перейти дорогу и оказаться на трамвайной остановке. Здесь разбитое стекло и плакаты с выцветшими будущими-прошлыми кандидатами в депутаты и рекламой «Пятерочки». Все настолько знакомо, что тошно.

Саша посмотрел сквозь трещину в стекле на серый дом через дорогу, разглядел свет в родительской спальне и с облегчением выдохнул, что успел выйти из дома до того, как проснулась мама. Никаких ему сырников и свежеобжаренного кофе, которым ее угощает коллега; мятный «Halls» — вот и весь его завтрак.

— Саша! — В трамвае кто-то тронул его за плечо и крикнул прямо в ухо, чтобы перебить шум: — Как ты? Как мама?

Саша незаметно выдохнул в руку, чтобы убедиться, что достаточно хорошо пахнет мятой, натянул улыбку, сонно прищурился и уставился на красные женские губы.

— Все в порядке?

Саша кивнул.

—  Ну и хорошо.

Соседка тетя Ира в спортивном пуховике ухватилась за поручень и посмотрела в окно. Саша знал эту улыбку с детства. Прямо сейчас она считает себя лучше, чем Сашино семейство. Саша видел, как раскрошилась черная подводка вокруг ее глаз, как помада собралась катышками, а над верхней губой торчали мелкие волоски. Ему очень хотелось развидеть все это: и соседку тетю Иру, и плотно набитый людьми трамвай, и это тошнотворное утро, и привкус вчерашнего пива. Но мозг будто бы специально утыкался в запах теть-ириных сладких духов, в ярко-малиновый пуховик девушки у окна, в едкий стук трамвая.

Он знал эту дорогу наизусть: заткнуть уши, нос и глаза, сглатывать комок рвоты, который подступает к горлу каждый раз, когда трамвай резко тормозит, и выйти, наконец, на остановке «Двадцать шестая больница». 

С неба капало. Саша сел на кособокую лавку на остановке, подтянул ноги к животу и проводил взглядом трамвай. Как противный катышек губной помады, как приторный запах ванили, мозг подсунул ему и это воспоминание.

В тот день они были на кухне, отец с мамой о чем-то спорили, и вдруг он толкнул ее, и мама упала. Саша закричал: детским, животным криком, который до сих пор стоял у него в ушах, бросился к маме, потянул ее за руку, и они побежали в комнату.

Маму трясло, но она пододвинула Сашин письменный стол, чтобы подпереть дверь, и зачем-то поставила на него сверху Сашин стул на колесиках с синей сидушкой. Саше было всего десять, но он уже понимал, что стул здесь не поможет, поэтому он схватил с полки книги и коробку с мозаикой и поставил их на стол, под дверную ручку.

Когда в лампочке под потолком что-то затрещало, Саша услышал медленные шаги отца по коридору. Когда он пьян, от него всегда ужасно пахнет и он ходит, не отрывая ноги от пола. Тогда, в той комнате, Саша не чувствовал запаха, он только слышал эти шаркающие шаги и как в груди ухает сердце. Тогда, в той комнате, Саша впервые понял, что такое бояться и ненавидеть.

Под силой папиных рук дверная ручка оставила в коробке с мозаикой вмятину, потом ещё одну, но уперлась в толстый словарь Ожегова, который лежал ниже, и дальше не двигалась. Дверь не поддавалась. Саша следил, как дверная ручка ходит вверх-вниз, и вдруг стал молиться. Молитвам его научила бабушка. «Отче наш, я дальше не помню, но спаси нас, пожалуйста».

Мама стояла за его спиной, у окна, там, где раньше стояли стол, стул и словарь Ожегова. Она тоже смотрела на дверь и тяжело дышала. Саша знал, что ей страшно. Точнее, не знал, а чувствовал. «Значит, — надеялся он, — она тоже его ненавидит».

Папа несколько раз с силой ударил по двери, произнес слова, которые бабушка запрещала Саше повторять, и вдруг назвал маму по имени.

— Марина, — сказал он, — открой, черт побери! Что я, монстр какой-то?!

Саша внимательно вслушался в его голос, чтобы запомнить и в следующий раз подготовиться: собрать книги, пододвинуть стол и не выходить из комнаты.

Хотя, подумал тогда Саша и обрадовался этой мысли, следующего раза, конечно, не будет. Папа их ужасно напугал, мама его не простит, и они наконец-то уедут к бабушке, подальше отсюда.

Саше было всего десять, и он чувствовал, что так и будет.

Но на следующий день тетя Ира окликнула их у подъезда: мама схватилась за дверь — хотела уйти, Саша схватился за нее — хотел, чтобы она ушла, но только вместе с ним.

— Ну как вы? Все хорошо?

И мама тогда улыбнулась и кивнула, потеребив мочку уха. Саша решил проделать то же самое: вдруг это поможет. Улыбнулся, кивнул и дернул за ухо, но не сработало.

Тетя Ира перевела взгляд на Сашу и повторила:

— Я слышала: вчера у вас что-то упало, и потом Сашка закричал. Я слышала.

— Не может быть, мы в это время уже спали, — ответила мама и толкнула тяжелую дверь подъезда.

Они оказались внутри, внутри было холодно. Над лестницей висела тусклая лампочка с датчиком движения, которая загорелась, и тогда Саша посмотрел на маму и увидел, как на кончиках ее ресниц застыли слезы. Они поймали тусклый свет от лампочки, но не выдали мамину тайну. И тогда Саша не выдержал:

— Почему ты ей наврала?

— Совсем нет. — Мама промокнула щеки тыльной стороной ладони и нажала на кнопку вызова лифта. — Все хорошо.

— Совсем нет. — Лифт гудел и перебивал Сашу, но ехал медленно. — Ты ей наврала. Это ты вчера упала, потому что отец тебя ударил, а я правда кричал.

— Милый, — мама присела на корточки и посмотрела на Сашу, — папа нас любит. Любит, слышишь? Другого такого мы не найдем, кто будет так любить. Он единственный.

Глаза мамы снова стали спокойными. В них больше не было той игры света, а лишь матовое, выученное равнодушие. Саша посмотрел на нее в упор и хотел изо всей силы толкнуть, чтобы напомнить, что это больно. Падать, ударяться затылком о пол, когда тебя бьют ремнем за тройку по природоведению. Любовь — это больно.

Но мама замолчала, выпрямилась и немного гордо дернула плечом. Саше больше до нее не дотянуться. Восьмой этаж. Как и глаза мамы, Саша тоже стал матовым, равнодушным. Именно в тот день, конечно.

В нос ударил запах мяты, и Саша вернулся на холодную остановку посреди ненавистного ему ноября. Интересно, что он вообще не ненавидел после того дня? Саша задумался и снова выпустил мятный воздух. 

«Halls» помогал, возвращал в реальность. Саша посмотрел на массивные часы на правой руке и вдохнул мятный воздух обратно. Он ему еще пригодится: ещё нужно добраться до своего отделения, а там его уже никто не достанет.

Сашино отделение — это операционный блок хирургического отделения на восьмом этаже. Длинный коридор, выложенный пожелтевшей плиткой, за массивной, скрипучей железной дверью. Предбанник с материальной комнатой, где крутятся салфетки и собирается операционное белье в специальные боксы для стерилизации; одна реанимационная палата налево, другая — направо; прямо — семь операционных.

Железные каталки выставлены по всему периметру, пищат приборы, Макс со Степкой опять решают, кто расскажет родственникам, что на пятой койке все. То есть, смерть.

Вчера они разыгрывали это в карты, сегодня решили армрестлингом. Когда за Сашей закрылась дверь, эти двое весело посмотрели на него и попросили быть судьей.

— Она приходила. — Свободной рукой Степка нарисовал в воздухе женский силуэт.

— Что ты показываешь?! — Макс ударил его по руке. — Нет там вот такого, она стройная, как спичка.

— Ты на нее запал, это и так все знают.

— Так и он. — Макс ткнул пальцем в Сашу.

—  Идите вы, знаете куда.

Саша зашел в материальную комнату и закрыл дверь на ключ.

Здесь тихо и светло, пахнет стерильным бельем и фурацилином в прозрачных бутылках. Стол завален салфетками, бинтами и тетрадями, куда Саша из головы пишет рандомные цифры температуры воздуха, количества сданных и полученных назад стерильных простыней. Иногда угадывает, но чаще всего пишет то, за что у него из зарплаты вычитают стимулирующие 100 рублей. Так он остается без второй банки пива в пятницу, но потом наступает суббота: а на субботу у него всегда отложено.

Саше девятнадцать лет, и он санитар. Не верх карьеры, но и потерпеть можно. Да и стремится он больше к субботней попойке, чем к самореализации по пирамиде Маслоу. Его потребности в безопасности не реализуются с того самого дня, когда отец впервые ударил маму, так что пиво и мятный «Halls» — на них и держимся.

Если это важно, то Саша не всегда был таким.

В детстве, он помнит, он мог часами строить в комнате города из кубиков и был в восторге от двух солдатиков, которые достались ему от двоюродного брата. Он отдавал бездомной кошке колбасу из бутерброда, который ему собирала мама в школу, мечтал переехать в Америку и увидеть настоящего Человека-Паука. Это уже потом он научился улыбаться тете Ире и говорить «У нас все в порядке», проверяя, перебивает ли запах мяты пивную отрыжку. Это уже потом.

Саше девятнадцать лет, и он чувствует себя взрослым: немного обманщиком, немного пьяницей, немного бездарным, ленивым ничтожеством. Но это можно потерпеть, а на крайний случай есть пиво.

В дверь постучали, и Саша неохотно повернул ключ. По тому, как осторожно стала опускаться дверная ручка, Саша понял, что это она.

Рита остановилась на пороге комнаты и улыбнулась. От вида ее идеальной розовой хирургической формы у Саши к горлу подступила рвота. Он чувствовал ее горечь, поэтому сел на диван и закрыл глаза. Потерпи, и все пройдет.

Рита закрыла за собой дверь и села на диван рядом с Сашей. От нее пахло чем-то таким же розовым и противным, как ее костюм. Саше резко захотелось выставить ее за дверь, но это неприлично. Просто рано, он готов подождать.

—  Мы вчера не досмотрели серию. — Саша зачем-то уставился на ее приоткрытые губы, покрытые блеском. — Досмотрим сегодня? 

Саша знал, что будет дальше, и Рита осторожно дернула верхнюю пуговицу на своей форменной куртке, и та поддалась. Следом — вторая. Саша все еще смотрел на её губы и ничего не чувствовал. Он снова победил, но ему снова все это совершенно безразлично и даже противно.

— Макс на тебя запал, — просто так бросил он, и Рита смущенно опустила глаза.

Саша оглядел материальную комнату: стол, заваленный марлей, железные боксы и тканевые мешки с грязным бельем. На ночь запланировано три операции, Саше бы не облажаться и все успеть.

— Саша, — тихо произнесла Рита, и тогда он заметил ее бледную кожу в мурашках и пудровый бюстгальтер.

Предчувствие рвоты стало еще сильнее. Слишком кисло, сейчас стошнит.

— Мне пора отнести боксы в стерилизационную, а то Макс опять нажалуется главному.

Он взял первые попавшиеся боксы и вышел из комнаты, не закрывая дверь. Кто-то из парней точно заметит Риту — будет что обсудить.

На общей лестнице Саша поставил боксы на пол и немного выдохнул. Здесь было холодно, темно и пахло окурками дешевых сигарет в консервной банке из-под горошка. Это всегда его заземляло и возвращало в детство. Не хватало только кислого запаха кошачьей мочи, но это больница: здесь такое неуместно.

Хотя сколько же всего неуместного и так здесь происходит.

Уж лучше запах кошек и антисанитария, чем смерть и замученные врачи, которые в конце месяца выстраиваются в очередь возле кабинета старшей медсестры, чтобы выбить себе крохотную надбавку за громадную переработку. И уж точно кошачья моча лучше, чем все эти девчонки, что вьются за Сашей и по ночам строчат свои безвкусные признания в любви.

— Безмозглые дуры! — Саша пнул бокс, и тот завалился на круглый бок и с лязгом покатился по бетонному полу.

Где-то внизу этот шум отозвался эхом, Саша посмотрел в проем между перил и увидел оранжевый огонек, который стал осторожно подниматься по лестнице. Через минуту из темноты показалась девушка в бордовом хирургическом костюме и растянутом кардигане без пуговиц.

— Ничего, если?… — Она показала на свою сигарету и продолжила подниматься к Саше.

Саша хмыкнул и отвернулся.

— Просто ты пропахнешь, сразу предупреждаю. — У нее был сонный, чуть с хрипотцой голос, и она лениво растягивала слова.

Все это, а особенно сигарета в ее руках, раздражало Сашу.

— Что ты здесь?

Она посмотрела на бокс, уткнувшийся в угол межлестничной площадки, и затушила сигарету о пол.

Саша устал: нужно было что-то говорить, и эта необходимость диалога выводила из себя еще больше. На лестнице было темно, но в тусклом свете Саша разглядел ее острый подбородок, линию скул и прямой нос.

— Тебе не стоит курить, — просто так сказал он.

— Чего это вдруг?

— Ты… ты девочка.

— А ты пацан, но я же не указываю тебе, что делать.

Что-то не давало Саше покоя: то ли ее острые скулы, то ли этот растянутый кардиган, пропахший дешевыми сигаретами.

— Что ты здесь? — повторила девушка. — Проблемы?

— Ноябрь.

— Ненавижу, — перебила она. — Я Ульяна.

— Саша.

— Так что ты?

Что это был за диалог? Саша стоял, упершись спиной в пластиковый подоконник, и смотрел на незнакомку. Им лучше бы разойтись, как бы чего ни случилось, но что-то держало Сашу: их непохожесть, ее сигарета и его мята, бокс, который лежал на холодной плитке и притягивал взгляд.

— Знаешь, они вечно такие побитые, — сказала Ульяна. — Теперь понятно почему.

Саше померещилось, что она говорит про его маму, и ему стало не по себе. По телу побежали мурашки, а тело сковал страх, немой детский крик, который до сих пор стоял в ушах. Он просто хотел, чтобы с ней все было хорошо.

Но Уля смотрела на бокс и думала о своем. Она молчала, а потом вытащила пачку сигарет из кармана, повернулась к окну и закурила. Оранжевый огонек загорелся и погас. Саша подумал, что это похоже на жизнь и смерть. Раз, и все. Уля пожала плечами.

— Из-за этих дурацких туч ночью не видно звезд. Но они там есть. Как интересно.

Она хорошо вписывалась в этот больничный свет и запах, ей шла эта пожелтевшая плитка на стенах и полу, эта металлическая банка с окурками. Но при этом Уля была другой. Чем-то новым для Саши.

— Что ты?

— Ты не перестанешь спрашивать?

— Не-а.

Мы просто встречаем таких людей, и все. В тот самый момент, когда даже мята не спасает, потому что тошнит от жизни. Они напоминают нам про жизнь, как этот оранжевый огонек сигареты. Они простые, но не бросаются в нас этим, мы им не нужны, не интересны. Но они нужны нам очень.

— Я развожусь. — Уля выпустила дым и посмотрела на Сашу. — А ты что?

— Перестань.

— Не-а.

И вдруг Уля заметила что-то во дворе больницы и приподнялась на цыпочках, чтобы получше рассмотреть. И Саша увидел их: они блестели на кончиках ее ресниц и оставляли блестящие дорожки на щеках. Слезы.

Уля поймала Сашин взгляд и, прикусив нижнюю губу, улыбнулась.

— Прости. — Слезы продолжались, настоящие. На холодной лестнице, снова.

Саша знал, что она сейчас соберется, найдет силы, чтобы обмануть и себя, и его, и придумает какое-нибудь ничтожное оправдание. Промокнет щеки тыльной стороной ладони и будто бы ничего не было.

Но Уля только сползла по стене, присела на корточки и уткнулась лбом в колени.

— У меня просто не укладывается это в голове. Я его очень любила, а он… он ударил меня. Прости.

Саша посмотрел на нее сверху вниз, и вдруг кто-то внутри него будто бы отодвинул письменный стол от двери.

Саша натянул выученную матовую улыбку, примерил фразу «У нас все в порядке», потеребил ухо, но это не сработало. Мята больше не помогала. Саша понял, что плачет.

— Да пошла ты, — сказал он, но Уля не расслышала.

И поэтому Саша остался стоять на этой лестнице. До завтра, а может, навсегда. 

Метки