З

Заложные

Время на прочтение: 6 мин.

— Тут раньше церковь была! — Серега перекрикивал шум мотора, «Казанка», задрав нос, подпрыгивала на встречной волне. Андрей крепко держался за холодный борт, смотрел на наплывающий кустистый берег. — А потом молнией шарахнуло, сгорела. Фундамент осиной зарос, не найдешь. Народ перестал ездить: дурное, мол, место. Ну, мне и лучше. Я тебе говорил: не хоромы, вагончик, снасти держу. Спать можно, даже в холод: буржуйку поставил. Но я на ночь не остаюсь. Светка против: верит в эти сказки. 

Серега заглушил мотор, лодка, шурхнув дном, ткнулась о берег. Андрей чуть посидел, прислушался. Волны тихо шлепали о песок, в кустах на одной ноте пищала потревоженная птица. Пахло ивняком, сыростью, близким снегом. 

— Я дня через три заеду, продуктов подвезу. Остров небольшой, не заблудишься. 

Серега бухнул на песок ящик с припасами, спрыгнул следом. Повернул порченное алкоголем лицо, сказал на тон ниже, без прежней бравады:

— Ты это, Андрюха. Ночами лучше не сиди. Как стемнеет, спать ложись, мой тебе совет. Сказки сказками, но мало ли. 

Серега суетился у печки, совал в поддувало промасленные тряпки, наконец, запалил. Комнатка озарилась красноватым светом, и стало заметно, что короткий декабрьский день почти кончился.

— …Снаружи, говорю, под брезентом, тебе хватит. Ну а нет — сушняка наберешь.

Андрей постоял на пороге, слушая, как ревет в темноте, удаляясь, моторка. Вернулся в вагончик, запер дверь на засов. Достал из пакета хлеб, банку с паштетом, стал жевать. 

Проверил почту на телефоне, полистал фейсбук, посмотрел видео. Хотел написать Ане, передумал. Что он напишет через год? Вся затея с поездкой показалась вдруг идиотской. 

С месяц назад очередные таблетки перестали действовать. Удавалось задремать только под утро, на пару часов. Вчера психиатр выписал новые. Опять бубнил про отказ от алкоголя, про свежий воздух, про психолога. Андрей пришел домой, выложил на стол упаковку. Скоро и эти перестанут работать. И что тогда? Коробку открывать не стал. Ночью опять не спал, наутро голова была как аквариум. И тут он вспомнил про Серегу. Тот лет десять назад уехал жить в село, писал иногда про рыбалку, высылал фотки здоровых, как бревна, сомов. Звал в гости. 

Андрей посмотрел в интернете расписание автобусов, позвонил на работу, покидал вещи в рюкзак (одежда, зарядка, фляжка, таблетки) и рванул на автовокзал. На машине было бы быстрее, но за руль он больше не садился. 

Печка раскочегарилась, пламя поухивало в трубе. Андрей шмыгнул оттаявшим носом, полез в карман за платком. Рука натолкнулась на теплое, мягкое. Потащил и почувствовал: шевелится. Отдернул руку. Рыжий ком ударился об угол стола, отлетел на пол. Андрей брезгливо всмотрелся: мышь? Хомяк! Откуда? Как залез? Зверек полз по линолеуму, волоча задние лапы. Андрей сгреб хомяка в горсть, открыл дверь, дунуло холодом. 

— Сорри, друг, грызунов нам тут еще… 

Бросил легкое тельце в темноту, отер руки о свитер, захлопнул дверь. Лег, не раздеваясь. Одеяло пахло сыростью и почему-то опилками. Как от Шушиной клетки. 

У Ваньки с четвертого был хомяк, и Андрей выпросил у мамы такого же. Мать согласилась: животные развивают ответственность. С условием: чистишь, кормишь, поишь сам. В первый же вечер хомяк вывернулся из рук и исчез. Нашелся через час под диванным пледом — чудом не сели. Тогда мать запретила выпускать из клетки. Днем после школы Андрей тайно запускал Шушу по спинке кровати: нравилось смотреть, как тот цепляется, балансирует на скользкой основе. А однажды он брякнулся. Упал на спину, перевернулся, пополз, а лапы волочатся. Андрей перепугался, сунул Шушу в клетку. Два дня подпихивал его к поилке, сыпал еду, но тот только пятился, пытался забраться в домик. Но не мог. Задние лапы стали какие-то желтые, и весь он был мокрый. Потом Андрей признался маме, Шушу отнесли к ветеринару и усыпили. Сказали — позвоночник, без шансов. Сказали, му-чи-тель-но. 

Андрей поднялся, выудил из рюкзака пачку таблеток, выковырял две, кинул в рот, запил коньяком из фляжки. Лег и укрылся с головой. 

Когда проснулся, было светло, даже как-то слишком. Глянул в окно — показалось, что попал в черно-белый фильм. Откинул засов, зажмурился от снежного света, потянул носом холодный воздух. Кайф! Когда глаза притерпелись, увидел на снегу цепочку следов. Человеческих. Босых. В груди нехорошо засквозило. Следы были странные, парные: будто кто-то, дурачась, по-птичьи скакал по снегу. Вели от прибрежных кустов, огибали вагончик. Андрей сошел с крыльца, стараясь не наступать на отпечатки, заглянул за угол. Никого там, конечно, не было. 

Вечером Андрей возился с буржуйкой, когда снаружи заскреблось. Он дернулся, тень метнулась по стене. Может, Серега приехал? Да нет, моторку было бы слышно. 

Звук повторился. Андрей перехватил полено, на цыпочках подошёл к двери, пол затрещал. 

— Кто там? — Хотел сказать грозно, а получилось жалобно. 

Ответа не было, только слышался шорох, будто кто-то терся снаружи о створку. 

— Да что ж такое! — Андрей отчаянно дернул засов, потянул дверь на себя. На него надвинулось, стало падать что-то большое. Запахло илом. Андрей шарахнулся. На пол шлепнулся огромный тюк, задергался, забормотал:

— Заварзин! Развяжи, черт…

— Ва… эгм… Валик?

Они и друзьями даже не были, так, учились в одной группе. Валик вполне соответствовал имени: рыхлый, круглый, подвижный. Несмешно шутил и сам же смеялся — высоко, по-женски. Когда в девяносто третьем он вдруг заявился в офис, Андрей удивился. А когда Валик начал свою сагу про сгоревший видеосалон, про серьезных людей и про счетчик, Андрей сразу решил — денег не даст. Да и не было их, свободных денег, только что пригнал немчика — красный пятилетний «Пассат». Валик так и ушел ни с чем, а потом в новостях показали труп в реке, и Андрей узнал лицо на фото. 

Валик лежал на боку, голый, мокрый, пахло от него болотом. Андрей сам себе удивился: вот мертвый Валик, а совсем не страшно. Будто так и надо. Пока резал ножом веревки, тот истерически тараторил:

— И прикинь, никто, никто не давал: ни брат, ни друзья, так что ты, Заварзин, не парься… 

Андрей случайно коснулся холодной кожи — и отдернул руку. Показалось, что потрогал тухлую рыбу.

Одетый в Андреевы штаны и свитер, Валик сидел за столом. От паштета отказался, все потирал синеватую щеку белой распухшей ладонью, похохатывал, благодарил… Андрей заметил нитку речной травы в мокрых волосах. Встал, принес фляжку, разлил коньяк по стаканам.

— Прости меня, Валь.

Тот кивнул, махнул залпом, зажмурился. Хэкнул:

— Чего-то не согреюсь никак. — Зевнул, показав темное горло. — Андрюх, я посплю, а? Прибило вдруг, прям вырубает, лет двадцать будто не спал.

Андрей плюхнул на пол матрас: поближе к остывающей печке, подальше от себя. Лежал на кровати, вслушивался — пытался уловить дыхание. Но было тихо. Сон вдруг надвинулся и потащил вниз.

Утром Андрей сначала пялился на пустой матрас, потом полез в рюкзак за инструкцией к снотворному. «Побочные эффекты: спутанность сознания, кошмарные сновидения, галлюцинации»… Достал телефон — звонить Сереге. Черный экран отразил перепуганное лицо. Все, разрядился. Больше надо было видосы смотреть, идиот!

Пошел бродить по острову, спотыкался об укрытые снегом коряги. Вышел к черным остаткам кирпичных стен, долго сидел на земле, привалившись спиной. Потом пошел к воде, вглядывался в далеко белеющий берег, слушал, как поплескивают мелкие речные волны. Когда возвращался к вагончику, увидел на снегу узкие колеи от шин, будто велосипед проехал. И не удивился. Не велик это. Самокат.

Он взял со стола упаковку таблеток, вернулся на берег. Размахнулся посильнее и зашвырнул коробку в сизую воду. 

Когда короткий зимний день уже начал сереть, вдруг приехал Серега. В ответ на просьбу забрать с собой оживился:

— Давно бы так! А то как неродной. 

Андрей пихал вещи в рюкзак, Серега совком выгребал в ведро золу.

— Слушай, ты говорил — болтают. А что говорят?

Серега разогнулся:

— Видел кого?

Андрей помотал головой.

Серега снова повернулся к печке, зашуровал совком:

— И хорошо. Не видел — значит, чистый.

— В смысле?

— Заложные. Ну, умертвия. Ходят, типа. Если грех. Попросишь простить — отпускают.

Андрей замер, чуть постоял — и опустился на стул. 

— Слушай, Серег. Я еще на ночь останусь. Сможешь завтра утром приехать?

Андрей рулил по средней: в крайнем правом понапарковываются, не проедешь!

— Ну, блин, Аня, говори, куда! 

— Здесь направо, кажись… Нет, дальше. Нет, здесь, здесь! 

Он крутанул руль, в крыло ударило, что-то бухнулось на багажник. 

Цветной рюкзак валялся рядом с разбитым самокатом. Парень лежал на животе, синий капюшон накрыл голову. Андрей наклонился, но Аня вцепилась, тянула за рукав:

— Не трогай его, не трогай, нельзя-а…

Он увидел лицо, только когда скорая приехала. Детское еще лицо, белое совсем. Мокрые красноватые комки волос. Подросток, лет четырнадцать. Без шлема, открытая черепно-мозговая. Умер в реанимации. Игорь. Дали два года условно — адвокат был хороший, дорогой. Мама Игоря в суде плюнула Андрею на рубашку.

К вечеру поднялся ветер, ходил волнами по стенам, бросал ветки на крышу, и Андрей боялся пропустить. Шагнул к двери, приложил ухо — и тут же услышал, как с той стороны мерно постукивают.

Выдохнул, отодвинул засов. Посторонился, пропуская невысокую фигуру в синей куртке. 

— Привет, Игорь. Здорово, что пришел.

Рецензия писателя Дениса Гуцко:

«Рассказ очень хороший. В нём выстроено живое, художественно убедительное пространство, по которому интересно перемещаться. По прочтении не возникает  ощущения смыслового голода: читатель понимает, о чём эта история. Но не зевает от скуки: рассказ здорово написан, а мораль не вбивается в темя, как плохая проповедь. Морализаторство может быть остроумным и нескучным. Чехов, если присмотреться — такой же морализатор, как поздний Толстой. Но разница во многих случаях громадна. 

Помимо прочего рассказ доказывает, что сколько бы ни было написано на ту или иную тему, всегда можно найти оригинальное решение — и сделать своё высказывание небанальным. В этом рассказе такое решение построено на сочетании магического реализма (погибшие по вине героя люди приходят к нему в гости — и это не вызывает у него ужаса; по всем законам жанра магическое входит в реальность, как к себе домой) и двойного финала (герой собрался бежать с острова, но узнал, что здесь можно получить прощение — и остался).

Хорошо  выстроена идеология рассказа: в обоих случаях герой не совершает предумышленного преступления — но его казнит совесть. Отсутствие сентиментальности, умелое использование деталей, хороший литературный язык, — у рассказа много достоинств.

Я бы только подумал над более удачным названием. Может быть, «Побочные эффекты»? Или изменить немного финальную фразу — и, соответственно, название? Например: «Спасибо, что пришёл»?»

Рецензия писателя Романа Сенчина:

«Крепкий, производящий впечатление рассказ. Как читатель я люблю именно такую мистику — она не ради экшена, а несет философскую нагрузку. Когда я прочитал про хомяка в кармане, немного разочаровался, но потом понял авторский замысел. Впрочем, стоило бы дать герою побольше эмоциональности.

Удачны диалектные слова вроде «шурхнув», «умертвие». И вот название тоже диалектное. В языках карелов, саамов, например, или в русских говорах можно найти интересные слова.

Советую автору продолжать писать и пробовать публиковаться, по-моему, он этого достоин.»

Метки