С

Стежки

Время на прочтение: 5 мин.

Теперь Халибс уходил на запад, к холмам — от запертых комнат, развёрнутых к стене фотографий, надоевшего за годы работы моря. Лёгкие горели, сапоги скользили по траве, но с каждой неделей получалось зайти дальше. Холм с сосной он обнаружил через месяц.

Под деревом на покрывале сидела, накинув на плечи куртку, женщина с короткими седыми волосами. Халибс застыл, тяжело дыша. Она писала — рука так и носилась над блокнотом. 

— Можете присесть, — сказала она. — Я вас не обижу. Наверное.

Халибс сел осторожно, будто на лотосовый лист. Она продолжила писать.

— Как вас зовут? — спросила она на третий день.

От привычки к молчанию слова застревали в горле каштановой скорлупой. Он откашлялся.

— Халибс.

Женщина одними губами повторила имя.

— Приятно познакомиться. Зовите меня Ирга. Если хотите.

Он кивнул. Внизу раскинулось лоскутное одеяло полей, ещё зелёных по весне, с заплатками люпина. На лоскутках мать когда-то научила Халибса шить, и он удивлялся тому, как несколько кривых стежков могли удержать вместе разрозненные обрывки. Впрочем, возможно, странным это казалось только теперь, спустя шестьдесят лет.

***

По дороге на рынок Халибс заметил, что люди шептались больше обычного. Сказал себе, что не о нём.

— Что, сбежал твой мальчик? — спросила продавщица, отмеряя для него фасоль.

Он приподнял брови. Лицо женщины окаменело.

— Внук твой сбежал. В Иркеш, к старшему твоему. А ты и не знаешь.

Он не знал. Но знал, почему. В ушах у него зазвенело — как когда-то вскрикнула тарелка, разбившись о стену.

— Сходил бы ты в центр, — сказала она, отдавая фасоль. — Думаешь, долго один протянешь?

Халибс буркнул что-то себе под нос — так, что и переспрашивать не захотелось. Звон не отстал, пока он, придя домой, не заглушил его старой опереттой.

В один вечер Ирга рассматривала собственную руку, словно удивляясь тому, что она пуста.

— Забыли блокнот? — спросил Халибс.

— Нет. Просто день сегодня не для письма.

— Вы пишете книгу? 

Она усмехнулась.

— Я пишу глупости. Поверьте, издатели в очереди не выстраиваются. Но иначе было бы ужасно скучно.

Содержимое блокнота слилось в воображении Халибса в чернильную стену. Он мог бы спросить, но это казалось диким — будто коснуться чужого лица.

— Я прихожу писать сюда, — продолжила она. — А иногда к морю. В центре сожительства обстановка не та.

Халибс нахмурился. Не было похоже, что она нуждалась в спасении от бесконечных пустых дней.

— Не знал, — сказал он.

Ирга пожала плечами, накидывая плотнее куртку.

— Понимаете, я могу жить сама. Но я не хочу быть одна. 

Ночью фраза колотилась в висок, мешая ему заснуть.

***

— Я не хотел, — сказал Халибс на другой вечер.

Ручка Ирги перестала шуршать.

— Не хотели чего?

— То, что обо мне говорят. С сыновьями, с внуком. Не говорю, что не виноват, но не хотел.

— Халибс, я не знаю, что о вас говорят. И про внука вашего тем более.

— Забудьте.

Он отвернулся. По долине скользил серебряной змеёй дальний поезд — на таком, должно быть, уехал внук. Было ли ему уже восемнадцать? Кажется, было.

— Знаете, — сказала вдруг Ирга. — Моя мама всегда говорила, что старается как может. И я думала, это чушь, пока однажды не сказала так дочери. От бессилия, конечно. 

Халибс повёл челюстью. 

— Не знаю, поверили бы мои дети, если бы я так сказал.

— Главное, чтобы вы себе верили.

После того как Каллайна умерла, Халибс не старался. Жил — будто спал, и только иногда вспоминал, что их дети не заснули вместе с ним. Он даже не знал, когда они успели стать взрослыми, чужими ему и друг другу. Но он в этом не признался, а Ирга не стала настаивать. 

Он не смотрел ей в лицо. Взгляд выцепил расходящийся шов на её рукаве.

— У вас рукав рвётся, — сказал он. — Завтра я могу его зашить.

Ирга склонила голову на бок. Кажется, она не могла найти на его лице ответ.

— Можете? Правда? — спросила она. Он кивнул. — Что ж, шейте. Я ценю любую помощь.

По шее Халибса пробежало что-то странное — словно вставала дыбом невидимая шерсть.

***

Тем вечером он наконец дозвонился до Старшего.

— Папа, — Халибс представил, как сын потирает переносицу, жестом, который ему оставила Каллайна. — Скажи, что это что-то срочное.

— Он у тебя? 

Вздох Старшего показался криком.

— Если Никко ещё и тебя подослал…

— Нет, — перебил Халибс. — Он со мной не говорит.

— Его можно понять, — сказал Старший. 

Халибс сжал кулак, чувствуя, как давят на тлеющую кожу отросшие ногти.

— Мне жаль, — сказал он. — Мне жаль, что я его таким вырастил.

Старший рассмеялся.

Ты его вырастил? Папа, это я его вырастил. И я провалился. Не смог ему помочь, не понял, что с ним не так.

— Тебе было шестнадцать лет.

— Спасибо, что помнишь.

На затылок дохнуло горячим.

— Ты не знаешь, как это, — сказал Халибс, — когда женщина, которую ты любишь…

— Не смей! — голос Старшего зазвенел, и Халибс прервался. —  Мы тоже её потеряли. Я тоже её потерял. 

Пауза была раскалённой.

— Скажи лучше, ты знал, как он обращается с сыном? — спросил Старший. Халибс молчал. — Да или нет, пап? Не знал, или знал, но ничего не сделал?

Халибс смотрел в приоткрытый шкаф, туда, где висело платье Каллайны — жёлтое с белым узором, последнее, которое он ей сшил.

Старший вздохнул. Молчание, кажется, ответило ему лучше, чем мог бы Халибс сам.

— Я надеюсь, у тебя кто-то есть, — сказал он. — Надеюсь, ты обратился в центр, как я тебе говорил. Я не хочу оставлять тебя одного, правда. Но как с тобой жить, я не знаю.

Звонок оборвался. Халибс швырнул в стену чашку — она не вскрикнула, только насмешливо загремела.

***

На следующий день над холмами висел хор первых пчёл. Ирга едва слышно гудела что-то себе под нос. Халибс не слушал. Он не забыл иглу и нить — проклятая память сработала как надо, так что теперь работал над рукавом. Игла слегка дрожала в руках, так и норовила ужалить пальцы.

— Да вы, кажется, злитесь, — сказала Ирга.

— Нет.

Ирга пожала плечами и вернулась к блокноту. Халибс продолжал следить за иглой, ныряющей в синеву ткани.

— Я подумала, — сказала она. — Не хотите как-нибудь выпить со мной чаю в центре сожительства? 

— И вы с центром, — вздохнул Халибс.

— И я. 

— Вы меня не убедите.

— Я и не собиралась. Иногда чай — это просто чай, Халибс.

Усмешка, всегда прятавшаяся в её голосе, вроде кислой сливовой кожуры, сегодня обожгла.

— Я не такой, как вы, — сказал он. — Мне не нужно, чтобы меня выводили на прогулки, как собачку.

Лицо Ирги заострилось, словно по нему ударили резцом.

— На мне нет поводка. Я живу с людьми, потому что они мне нужны.

— А вы им — нет, — во рту закипала слюна. — Я тоже никому не нужен. Но я не буду заставлять других меня терпеть.

— Что вам тогда нужно от меня?

Он не нашёлся с ответом. Ярость отступила так же быстро, как нахлынула, оставив за собой пересохшее русло.

— Я пойду, — сказала Ирга. — Обратно в конуру.

Разорванная нить зазвенела. Ирга ушла, забрав с собой куртку.

***

Стыд запер его дома. Когда музыка перестала помогать, Халибс обратился к креплёному вину. В яблочном жару он ссорился мысленно с Иргой, потом наяву набирал Старшего, пока не услышал металлическое «лицо ограничило круг возможных контактов». 

Он всхлипнул, но так и не смог заплакать — смотрел в одну точку, пока не упал в сонный водоворот.

Проснулся Халибс с мутной головой, с веками, будто склеенными паутиной. Открыв наконец глаза, он увидел квартиру, будто чужую — пыльную позёмку на полу, скомканную рубашку в кресле, опавшие листья на подоконнике. Как давно он не убирался?

Из пелены его вырвал звонок в дверь. В коридоре стояла девушка в жёлтой форменной куртке.

— Халибс джун-Аян? — считала она с экрана. 

Он кивнул. 

 — Я из центра сожительства. Одна из наших жильцов сказала, что вам нужна помощь. 

— Ирга? Это так?

Ему хотелось поспорить. Сказать, что никто ему не нужен, а он им тем более. Но тело напоминало о тяжести между позвонками, о перечной горечи за глазами, которую так и не удалось прогнать.

О том, как слабели стежки, не дававшие ему развалиться.

— Да, — сказал он. — Кажется, я не могу больше… сам. Один. 

Девушка кивнула, записала что-то — рука пронеслась над экраном. Халибс отступил в сторону, готовясь пропустить её в неубранную квартиру.

Метки